Разговор с доктором
Из всех метафор мне ближе скульптор: он выбивает из камня образ, пропорции, симметрию, движение — застывший кадр. Всё остальное — архитектор, реставратор, инженер — наслаивается уже поверх.
Как вы смотрите на лицо, когда пациент только заходит?
День операции — финальный шаг, а не начало. Сначала нужно понять: тот ли это человек и есть ли за что взяться — показания при желании можно найти каждому. Я смотрю на лицо целиком: вкусом, насмотренностью, тем, как человек двигается, и какие у него настоящие жалобы. Мозг считывает с порога, что стоит правильно, а что нет. Дальше остаётся услышать пациента: есть ли у него в голове то же, что и у меня. Если нет — это просто не наш общий путь. И главное: если я знаю анатомию, я знаю, куда иду, — а значит, и что честно могу предложить.
В чём вы строги к себе как хирург?
Я требователен к своей требовательности, строг к своей строгости. Из операционной не выйду, пока обещанное не сделано по максимуму — не на тридцать процентов, а на все доступные девяносто пять; оставшиеся доделывает природа. Это дисциплина, а она на длинной дистанции перебивает любой талант. Уровень не зависит от статуса пациента или сложности случая: лёгкая, средняя, тяжёлая операция проходят одинаково высоко. У каждого есть близкие — мама, брат, сестра; я всегда представляю, что и они могут оказаться на моём столе, и хочу, чтобы к ним отнеслись так же.
Что остаётся за кадром — чего пациент не видит в своём результате?
Под результатом лежит контроль каждого миллиметра перемещения. Многие делегируют 3D-моделирование и подготовку — я держу это лично: план должен быть создан самим хирургом и жить у него в голове. Единого шаблона нет — одним лекалом разных людей не лечат. И я не исчезаю после операции: пациента нужно провести за руку из точки А в точку Б — ринопластика это пара месяцев, ортогнатия год-два, и потом ещё год мы на связи. Информации вокруг много, и почти вся некомпетентная; моя задача — быть тем маячком, рядом с которым идёшь, а не отпускать человека в свободное плавание.
Где для вас проходит граница между медициной и искусством?
Граница проходит буквально по анатомии. Если художественно нужно сгладить четыре миллиметра кости, а нерв позволяет только два, я остановлюсь на полутора, не дойдя до нерва: вредить здоровью в угоду искусству нельзя, даже если пациент настаивает. Вторая граница — не превращать собственный почерк в серийную ошибку. У классической гармонии есть чёткие линии, углы и коридоры допустимого; за них выходить нельзя — как у любви есть граница, за которой она становится уже страстью или одержимостью.
Что в вашей работе — точный расчёт, а что — художественное решение?
Сначала я рисую образ — в голове и на фотографии, каким хочу видеть результат. Потом совмещаю его с реальной анатомией пациента: нервами, сосудами, плотностью костной ткани. Где анатомия позволяет — разворачиваюсь на сто процентов; где ограничен — ищу пространство, как в кубике Рубика, или переношу опору на мягкие ткани. В ортогнатике точность жёсткая: челюсти и зубы идут строго по плану, который задаю я. А всё, что за пределами прикуса — контур, подбородок, мягкие ткани — уже зона художественного решения.
Правда ли, что лицо для вас — это конструкция с опорой?
Да, на сто процентов. Главный фундамент — нижняя челюсть и особенно подбородок: если он стоит правильно, ткани сбалансированы всю жизнь, нет провисания щёк и шейно-подбородочного угла. Вторая опора — верхняя челюсть с контрфорсами первых моляров, переходящими в скуловую область. Лоб и верхняя треть вторичны. Главное правило — не просто «три трети», а как средняя зона соотносится с нижней: именно они самые важные.
Чего вы не сделаете, даже если пациент настаивает?
Не возьмусь за то, что выходит за пределы нормы. Не создам искусственную горбинку на ровной спинке носа. Не стану оперировать одну зону, оставив асимметрию: меняя одно в отрыве от целого, получаешь новую деформацию в другом — станет не иначе, а хуже. Под таким не хочется подписываться своей фамилией. А если человек требует «отпилить пол-лица» и вдобавок не принимает своё отражение в зеркале — здесь я помочь не могу. И не собираюсь.